Иван Павлов: «Делать шум, конечно, весело, но нужно иметь уважение к людям»

 
Неделю назад в клубе Da:Da состоялся концерт крайне интересного электронного музыканта Ивана Павлова, выступающего под псевдонимом СОН, которого не так часто можно увидеть в России, так как живет он с середины 90-х годов в Стокгольме. В Петербурге он выступил впервые.

 

Иван сыграл программу своего последнего на сегодняшний день альбома, который неспроста называется Железо («IIron»). В нем музыкант, записывавший альбомы в таких стилях как clicks&cuts/glitch, вспомнил детское увлечение хеви металом, и, добавив к компьютерным звукам живое гитарное звучание, замешал такой крутой метал, который бы и в страшном сне не приснился основателям жанра, современный, электронный и изобретательный по музыке и самый что ни на есть металлический по духу. Кто-то в зале даже не выдержал и начал издавать истошные вопли в лучших традициях хевиметаллического вокала.

Мы поговорили с Иваном об этих экспериментах, об иронии, о пост-попе, спектральном восприятии музыки, апокалипсисе и группе Coil, с участниками которой музыкант дружил и работал.

 ______________________________________

Вы редкий гость в России, почему?

— Я приезжаю всегда, когда приглашают. Я вообще непопулярный артист, может быть в некотором смысле сознательно, но непопулярный.

Приезд не связан с поддержкой вашего последнего альбома?

— Нет, мой последний альбом вышел, когда умер Петя (Питер Кристоферсон — прим. ред.), и я за два года практически ничего не написал после этого, сложное было время. А сейчас я практически закончил новый альбом, но он выйдет только весной. В поддержку альбома, я надеюсь, в следующем году еще к вам приеду.

Как-то следите за тем, что в России происходит? Испытываете ли ностальгию?

— Ностальгия — это не тоска по родине, это тоска по ушедшему детству. А той России, в которой я вырос, а я вырос в Советском Союзе, ее нет. И в мире вообще все изменилось, и так у всех. И ностальгия — это когда вспоминаешь детство и хочешь, чтобы оно вернулось, но вернуть его невозможно, поэтому становится грустно. Поэтому я стараюсь не ностальгировать, для меня это бесполезная трата времени.

Какое отношение к сегодняшней России у вас?

— Я очень рад за все хорошее, что в ней происходит, и меня не очень беспокоит плохое, что в ней происходит, потому что в ней всегда происходило плохое, и будет происходить плохое, ничего страшного в этом нет. Я рад, когда, например, едешь по Москве и видишь, как мальчик с девочкой 13 лет идут и держатся за руки. Когда я уезжал в начале 90-х, мальчики с девочками часто нюхали клей в парке из целлофановых пакетов. Редко можно было увидеть какие-то простые отношения между людьми, а сейчас как будто нормальное время возвращается.

А вот эта вся история: Путин, оппозиция, Pussy Riot? Как-то следите за этим?

— Я читаю новости, да, все это очень забавно, вся эта бредятина, которую лепят на эту тему.

В музыкальном плане что-то слушаете?

— Нет, я не слушаю современную музыку вообще, принципиально. У меня в этом смысле герметический подход к электронной музыке. Я понимаю, что если я буду слушать электронную музыку, она неизбежно будет производить на меня впечатление, будет нравиться какой-то звук, и я подсознательно начну имитировать этот звук, поэтому последние 10 лет я вообще не слежу за тем, что происходит в электронике. Я слушаю джаз, этническую музыку, да и поп могу слушать.

 

А мы хотели узнать у вас о новых тенденциях в электронной музыке, что сейчас происходит интересного, свежего?

— То, о чем мы говорим, связано со СМИ. Что значит происходит? Музыка не происходит в обществе, она происходит в душе, а что происходит в душе каждого конкретного человека, я не могу сказать. У меня как у музыканта есть ощущение того, что происходит в музыкальном мире в целом. Я бываю на фестивалях, я играю, я слышу, что другие играют, и в целом у меня есть понимание, например, какого уровня технологии достигли. У меня есть много друзей в мире музыки, и все что-то делают, но я ценю только тех, кто не следует каким-то трендам или движениям, кому на это глубоко наплевать, они верят во что-то и они делают это.

Те, кто в стороне?

— В конечном итоге они все окажутся в стороне, потому что личность на музыкальном рынке — непопулярный товар, а популярный товар — это то, что продается. У меня есть понимание, что если ты начал продавать слишком много пластинок, значит с твоей музыкой что-то не так. Это опасный знак для музыканта, что он опустился в своем движении, не то, что публика ниже, просто он должен опережать публику, он должен ее двигать дальше, а если его музыка продается, значит, он делает то, что от него ожидают, а должен делать то, что от него еще не ожидают. Очень мало людей так думают, они сознательно делают музыку, которая будет популярна, они хотят, чтобы она была популярна, многие хотят заработать. А у меня есть работа, в отличие от большинства профессиональных и непрофессиональных музыкантов, я хожу на работу каждый день.

Кем вы работаете?

— Я занимаюсь программным обеспечением. По образованию я радиофизик, я акустикой занимался. Для меня музыка всегда была хобби, и поэтому в музыке я могу обладать полной свободой, я могу делать все, что мне хочется, мне наплевать, кто-то выпустит мою пластинку или нет, пригласят меня на фестиваль или нет, я могу отказать людям, я могу сказать, вот эту обложку я не хочу к своей пластинке, я могу все, что хочешь, сказать.

То есть, для вас нет никаких авторитетов?

— У меня были идолы или авторитеты, я с ними познакомился, я с ними работал, я их похоронил. Их больше нет.

Вы упомянули о своей специальности — акустика, это каким-то образом влияет на ваши занятия музыкой?

— Естественно, у меня своеобразное понимание, что такое звук, я его вижу графически, я его понимаю как решение волнового уравнения, я его знаю не как музыкант, хотя я на пианино играл с 5 лет, потом хеви метал рубил в группе в 12 лет, а потом я изучал звук в лаборатории, и я его знаю изнутри, и поэтому, хотя сознательно я этим не пользуюсь, когда я ищу звук, который мне нравится, я работаю с ним, исходя из всего опыта, который у меня есть.

То есть, это такие возможности для саунд дизайна потрясающие…

— Они бесконечные, достаточно обладать фантазией, единственное ограничение — это фантазия. Был такой фотограф Ман Рэй, а камера была у него очень простая, Leica, а картинки он делал такие, как сейчас в фотошопе никто не делает. Это как раз потому, что у него предел ограничивается только фантазией. На самом деле ничто не может тебя ограничить.

А кстати, владение музыкальными инструментами очень сильно ограничивает, поэтому я и выбираю компьютер. Потому что, если ты играешь на гитаре, ты думаешь о музыке в терминах гитары, ты не можешь написать партию барабанов, ты не можешь написать для виолончелиста музыку, ты можешь написать партию гитары. Если ты думаешь о музыке в терминах нот, то их сколько — 12 полутонов, а когда ты думаешь о музыке в терминах спектра, то у тебя от 20 Герц до 20 Килогерц бесконечное количество вариантов. Когда я занимаюсь синтезом, я подхожу как человек спектральный, а не как человек музыкальный, но я фильтрую свои спектральные возможности с точки зрения понимания, что мелодика где-то традиционная, доступная уху должна быть. Делать шум, конечно, весело, но сколько его можно делать. Нужно иметь уважение к людям.

 

Но я так понимаю, что вы инструменты какие-то используете?

— Я ездил в Йорк, меня приглашали в университет Йорка (York University's Music Research centre — прим. ред.). И меня спросили, чего ты хочешь, у нас есть все, у нас есть студия, очень много оборудования, программисты, которые для тебя все, что хочешь, напишут. Я сказал, вы мне достаньте три гитары, примочки к ним всякие. Я хотел хеви метал делать с детства, эта тема была незакончена, мне хотелось расставить точки над i, и я записал этот альбом, «Железо», где я играю на гитаре. Я не умею больше играть на инструментах, ни на пианино, ни на гитаре, но чувство к инструменту осталось, само прикосновение к инструменту — оно какие-то эмоциональные движения во мне вызывает, как к женщине когда прикасаешься, у тебя есть эмоции, которые в тебе возникают, в этом смысле инструмент музыкальный — с ним тоже отношение какое-то складывается, и вот эти отношения с инструментами остались, а играть я больше не умею, поэтому получилось смешно, но для меня очень интересно.

По поводу этого альбома, почему такая интересная идея объединения металла с электроникой, и так необычно реализовано это, на мой взгляд, очень удачно.

— Я не думал об этом, я играл хеви метал, это была запрещенная музыка в Советском Союзе в начале 80-х, нас гоняли менты с собаками, мы пластинками менялись. Я вот сейчас играю концерт, и я впервые осознал, что я в России сейчас официально могу играть хеви метал. Может он меня больше уже не интересует как музыка, но шанс у меня такой есть. А закончить мне эту тему хотелось, потому что я раньше сделал пластинку под названием Iron, в 2000 году, она была чисто компьютерная, мне хотелось показать то, что я помню и слышу хеви метал как некоторый слой частот, который меня интересует как физика или как музыканта, слой частот, который, как я считаю, передает определенное эмоциональное содержание, а в этой пластинке у меня была возможность использовать настоящие гитары, потрогать их, ну я их потрогал. А то, что я объединяю как-то с электроникой или нет, я об этом не думал, я делаю музыку, которую я могу. Для меня гитара — это просто источник звука дополнительный, а остальной звук — он может откуда угодно идти, я его рисую, как-то еще по-другому делаю.

То есть, какого-то замысла изначального и концепции не бывает?

— Концепция всегда есть изначально — я хочу сделать хеви метал, но понятно, что я не могу делать хеви метал таким, каким он был в 84 году, это никому не будет интересно, мне это не интересно. Я хочу такой сделать хеви метал, который мне сегодня интересен. А что такое я сегодня? Это все то, что я сделал за это время, то, к чему я прикоснулся или хочу прикоснуться, и я делаю тот хеви метал, который я считаю интересным.

Я видела у вас в альбоме трек под названием пост-поп. Что это такое? И насколько это серьезно?

— У меня есть сайт post-pop.org. Я советую заглянуть. Пост-поп — это для меня очень юмористическая концепция. Ну что такое пост? Это когда какое-то движение отжило, и стало популярным какое-то другое движение, которое выросло на его корнях, оно развилось в новое движение. А поп — это то, что популярно, коммерчески популярно или массово популярно. И казалось бы, пост-поп — это должно быть что-то такое, что не поп, с другой стороны, чтобы это характеризовать как движение, оно тоже должно быть популярно, то есть, если оно не сформировалось как движение, то нельзя сказать, что это пост-поп. Вот есть, например, пост-панк, вот этот характерный звук, мы его все знаем, а что такое пост-поп — ну это опять поп, то есть, если движение стало популярным, то это снова поп, если не стало, то его нельзя называть пост-поп, потому что оно не стало движением. Пост-поп — это то, что существует на грани, это как боги, которые существуют в трещинах между мирами, пост-поп — это нечто, что имеет минутную возможность к существованию, а на самом деле не существует.

 

К вам-то это какое отношение имеет?

— На самом деле, я же делаю поп-музыку, я глубоко в это верю, в некотором смысле. Дело в том, что поп-музыка… что в ней ценного? Во-первых, формализм поп-музыки очень ценен, потому что это — то же самое, чем оперирует минимализм — повторяющиеся структуры. Повторяющиеся структуры — они очень эффективны. Проблема в том, что поп-музыка не несет в себе никакого заряда, то есть она мозги-то людям накручивает, а вот сообщить ничего не может, потому что в ней ничего нет, как правило. Она их накручивает, чтобы люди повторяли эту мелодию, и чтоб купили пластинку и заплатили за это деньги. А используя тот же механизм, те же повторяющиеся структуры, можно на самом деле еще донести какое-то содержание. Потому что мозг — он неструктурированную информацию не умеет воспринимать, он ее сразу пытается структурировать. Например, если вы посмотрите на экран телевизора, где белый шум, через две минуты вы начнете замечать там какие-то узоры, хотя их там нет, ваш мозг их придумал. И поэтому повторяющиеся структуры — в этом смысле поп меня интересует.

А еще меня интересует Giorgio Moroder, величайший, который этого и достиг через свою поп музыку. Если послушать сегодня I Feel Love с Донной Саммер, то новее музыки на сегодня нет. Это самое новое, что было сказано в поп-музыке.

В любом случае, можно оперировать этими структурами, но опять-таки, что такое новое? Меня не интересует новизна, меня интересует диалог с аудиторией, с людьми, которые слушают музыку, если мне удалось достичь этого диалога, значит хорошо, а поп — это хороший механизм, правильный механизм воздействия на человека, а сообщить можно все, что угодно.

Вы упомянули про иронию, насколько для вас важна ирония при создании музыки?

— Я очень часто смеюсь, я вот сижу в студии, звук какой-нибудь найду и очень сильно, бывает, смеюсь, иногда просто удивляюсь, какой звук получается, и мне смешно. Но на самом деле, я могу сказать, что я никогда точно не знаю, насколько я серьезен в жизни, то есть я не уверен, серьезно я сейчас что-то говорю или я шучу, может быть. И вот эта неуверенность — она меня преследует и в музыке в некотором смысле. Какой-то подсознательный сарказм или подсознательный юмор над самим собой, я себя не очень серьезно воспринимаю в целом. У меня детишки есть, девочки, и они это чувствуют, они говорят, что я очень смешной.

А бывают моменты отчуждения своего творчества, когда слушаете свой альбом 5-летней давности и думаете, как это я такое написал?

— Я все время удивляюсь. Я очень редко слушаю свои работы, но если что-то вдруг заставит, я думаю, как же я это сделал, надо ведь до такого додуматься, такие звуки, я уже забыл, что они были. А еще приятно, что ты забываешь, потому что каждый альбом не закончен, я считаю, что такого понятия как законченный альбом нет в музыке, потому что ты постоянно в движении. В этом смысле альбом - это очень сложная структура, она очень длинная. Три-четыре трека меня полностью удовлетворяют, и я бы с удовольствием заканчивал на этом, но я знаю, что аудитории этого не достаточно, поэтому это выливается в альбом. Но к тому моменту, как ты заканчиваешь, ты уже из него вырос, и когда ты возвращаешься к первому треку, который сделал, думаешь, как же это, ты начинаешь его переделывать, второй переделывать, приходишь к последнему, обратно, и этот процесс бесконечен, и заставить себя остановиться — это очень важно, найти этот момент, когда ты остановишься и примиришься с тем, что там незакончено. И когда ты потом не слушаешь этот альбом год или два, ты забываешь, что ты не закончил, ты забываешь недоделанное, ты слушаешь и думаешь, все вроде нормально, а потому что ты вырос еще больше, и тебя даже те маленькие вещи, которые тогда интересовали, они тебя больше не волнуют.

Есть ли у вас еще какие-то действующие проекты помимо сольного творчества?

— В декабре я поеду в Токио, чтобы закрыть Soisong полностью, проект, который у меня был с Петей.

Питера ведь два года уже нет, в каком виде существует этот проект?

— А ни в каком, просто мы когда-то договорились, что этот проект мы закончим в 2012 году, мы заранее так решили еще в 2007 году, и мне хочется поставить точку в этом смысле. Я сделаю инсталляцию в том клубе, где мы первый концерт играли в 2008 году, туда придут люди, и мы будем показывать фотографии, видео, играть музыку, говорить, выпивать саке.

 

Я не могу вам не задать вопрос про Coil, потому что вы знали их лично. Как вы можете их охарактеризовать как людей и как группу?

— Это были очень чувствительные, очень добрые сердцем, нежные люди, очень тонко чувствующие, глубоко понимающие, с ними работать в студии было всегда очень просто. Но я, вы знаете, я ведь как русский медведь, как слон в посудной лавке, я привык работать так, чтоб иметь полный контроль над тем, что я делаю. В работе с другими людьми я имею тенденцию доминировать, а им это нравилось, потому что в этом, наверно, какая-то гетеросексуальность есть, мужское начало, и эта гетеросексуальная энергия моя, видимо, тоже какой-то эффект производила на них, и у нас очень хорошо получалось вместе работать в студии, то есть я говорил А, а они сразу же подхватывали, они знали и В, и С, они очень чувствительные были. К тому же они любили, что я их заставлял работать, они пытались куда-то увильнуть, ну лень такая, давай не будем это делать, нет, мы будем это делать, я заставлял. Ну, это так по-русски, если мы делаем что-то, то делаем на 110%, либо не делаем этого вообще. И они очень ценили это качество во мне, а я ценил их понимание, то есть, они могли мне сказать, знаешь что, Иван, а пошел ты подальше, а они никогда не говорили, им нравилось это качество, хотя оно и ставило иногда в какие-то некомфортные ситуации, они не всегда были адекватно готовы, но конечный результат им очень нравился, поэтому отношения у нас были очень хорошие, мы были близкие друзья.

А то мрачное и демоническое, что ощущается в их музыке, в личном общении как-то чувствовалось?

— Джон был алкоголик, и все, что было мрачного в их музыке, шло от Джона Бэланса, это связано непосредственно с его психикой, с его видениями, потому что он видел мир, которого не видят другие. У него брат в психушке где-то, двоюродный или родной, я не знаю точно, у него генетика, видимо, присутствует такая, видений очень много было, он был человеком другого мира. Петя — он был такой наш земной человек, а Джон — он был не очень земной, но Петя его очень хорошо понимал, потому что был тоже очень чувствительный человек, поэтому у них так и получалось. А мрачное… в их музыке на самом деле очень много юмора, который фанаты Coil не умеют ценить, сколько раз мы с ними смеялись над какими-то вещами. Стихи, поэзия, образы, которыми они пользуются – очень много юмора, который такой густой, темный юмор, сатира такая.

Про фанатов Coil часто говорят, что это сумасшедшие люди, у которых проблемы с психикой.

— А это проблема, которая волновала самих Coil, то, что среди их фанатов очень много придурков, которые собираются возле их дома с целлофановыми пакетами с кровью, с фекалиями, с мочой, потому что люди слушают Scatology, они юмор не понимают вообще, это их очень расстраивало. Как мне сказал Петя, когда мы начали делать Soisong: а ты готов, что у тебя за окном будут собираться две сотни разъяренных поклонниц, мастурбируя тебе в окно. Я сказал: нет.

А было такое?

— В мой адрес нет, я же обычный, спокойный человек, я не внушаю культового романтизма. Я не пророк.

Я знаю, что вы еще с кем-то из Throbbing Gristle сотрудничали?

— С Cosey, полностью из ее голоса альбом сделал. Мы были в долгой переписке, мы обсуждали искусство, феминизм, чувственность, секс, просто ее работы очень связаны с сексом, с женской сексуальностью, а у меня к женской сексуальности, понятно, есть интерес, и в какой-то момент стало понятно, что мы уже в словах ничего не можем нового друг другу сообщить, и мы решили сделать музыку вместе, и я сделал вот эту пластинку.

Самый важный вопрос. Каким будет апокалипсис? Вы ждете его?

— В ночь с 20-го на 21-е декабря у меня прощальный хепенинг в Токио. 20.12.2012 — круглая дата. А что там будет… Токио — это самое место, где можно ожидать конца света. Посмотрим.

 

 

Автор: Ася Азарх 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Метки

МузыкаИнтервью

6520

Рекомендации