Как заниматься философией

Американский программист и предприниматель Пол Грэм рассказывает о том, как прийти к пониманию философии и почему ее вообще следует изучать. 

Я твердо решил, что буду заниматься философией, еще в школе. У меня было несколько причин, одни более пафосные, другие менее. Например, мне хотелось всех этим шокировать. Университет должен готовить людей к будущей профессиональной деятельности, выпускать первоклассных специалистов в своем деле. Поэтому философия казалась мне притягательно непрактичной. Это как дырявить джинсы или вставлять булавку в ухо — протест всегда в моде. Были и честные мотивы: пойти по тропе мудрости. Все пресловутые специалисты обладают знаниями лишь в узкой предметной области. Я же надеялся понять, что есть что. Конечно, я пытался читать книги по философии, нашел Платона и Аристотеля. Мне не казалось, что я действительно их понял, но было смутное ощущение, что они говорят о чем-то действительно важном. Я надеялся узнать, о чем, в университете. 

Летом перед первым курсом я посещал несколько классов, чтобы лучше подготовиться к учебному году. Азы высшей математики открыли мне много нового, но пары по философии оставили равнодушным. Я ничего не узнал. Конечно, я сам в этом виноват: не читал достаточно внимательно программные книги. Вещи вроде «Трактата о принципах человеческого знания Беркли» повергали меня в глубокое недоумение: если им так восхищаются, и его так трудно читать, значит, там есть что-то стоящее. Но у меня не получилось выяснить, что. Двадцать шесть лет спустя я все еще не пониманию Беркли. У меня дома есть прекрасное издание избранных его сочинений. Открою ли я его книги когда-нибудь еще? Маловероятно. Теперь я знаю, почему, вероятно, вообще не стоит мучить себя Беркли. И я могу сказать, «что пошло не так» в философии, и как мы можем это исправить. 


Слова


Во время учебы я выбрал философию своей специальностью и большую часть времени проводил с этой неверной подругой. Это не оправдало моих надежд. Мне не открылись какие-то магические истины, по сравнению с которыми все остальное знание казалось бы вопиющей частностью, шелухой. Но, по крайней мере, я знаю, почему это не сработало. В философии нет такого предмета изучения, как в математике, истории или других дисциплинах. Нет ядра знаний, которое нужно поглотить и абсорбировать. Просто какие-то мужики говорили на разные темы на протяжении многих столетий. 

Формальная логика имеет предмет исследования. У меня было несколько курсов по логике. Не уверен, что это многому меня научило. Да, я стал лучше понимать принципы мышления, могу видеть, что две идеи не в полной мере охватывают пространство возможностей, или одна идея совпадает с другой за исключением некоторых пунктов. Но разве логика говорит о том, почему важно думать именно таким образом? Делает ли она мое мышление более правильным? Я не знаю. 

Некоторые вещи были для меня действительно важными. Наиболее драматические открытия поджидали меня в первом семестре, когда нам с порога заявили, что нас не существует. Мы — набор различных противоречивых сущностей, которые сталкиваются под воздействием неопределенных сил, и этот суповой набор называет себя «Я». Нет никакой центральной, неделимой субстанции, которая могла бы претендовать на роль личности. Вероятно, вы можете потерять кусок своего мозга и выжить. А это значит, что ваш мозг можно разделить на две части и половину пересадить в другое тело. Представьте, как вы просыпаетесь после такой операции: вы должны почувствовать себя двумя разными людьми одновременно. 


Понятия, которые мы используем в повседневной жизни, являются нечеткими. Если их постоянно использовать, они ломаются. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать это. Я чувствовал себя ученым девятнадцатого века, который постиг эволюцию и понял, что история создания мира, которую ему рассказывали с детства, была ложью. В математике все по-другому, там изучают условия, которые имеют точные значения. Повседневным словам свойственна неточность. Они работают достаточно хорошо, в обычной жизни вы редко сталкиваетесь с разрушительным эффектом неопределенности. Кажется, что мы можем полагаться на слова так же, как на ньютоновскую механику. Но это только видимость — если вы зайдете слишком далеко, слова будут крошиться и обращаться в прах. Есть ли у человека свобода воли? Смотря, что вы понимаете под «свободой». Существуют ли абстрактные идеи? Зависит от определения «существования». 

Витгенштейну в народе приписывают идею о том, что самые ожесточенные философские споры обусловлены путаницей в языке. Я не уверен насчет того, как следует к этому относиться. Подозреваю, что многие люди это понимают, но они не становятся профессорами философии, чтобы решать проблемы, а предпочитают не заниматься этим предметом вовсе. Как мы дошли до жизни такой? Может ли быть, что тысячи лет размышлений — пустая трата времени? Это интересные вопросы. Самые интересные вопросы, которые вы можете задать в своей жизни — о философии. Только не нужно превращать философскую традицию в бессмысленные спекуляции, как это делает Беркли, или открещиваться от них, пытаясь «закрыть тему навсегда», как Витгенштейн. 
 

История


Западная философия начинается с Сократа, Платона и Аристотеля. Мы знаем о своих предшественниках по осколкам и ссылкам в работах более поздних деятелей. Их доктрины можно охарактеризовать как спекулятивную космологию, которая иногда заходит в область анализа. После них анализа становилось все больше. Я подозреваю, что Платон и Аристотель подогрели интерес к математике и способствовали ее развитию. Математики того времени показали, что у нас есть более плодотворные и убедительные способы постигать вещи, чем сложение благозвучных песен о них. Люди так много говорят об абстракциях теперь, что мы не понимаем — как это могло начаться? Представьте, что тысячи лет назад человек пытался описать такие свойства, как «горячее» или «холодное», и кто-то впервые спросил: «А что такое тепло?». Без сомнения, это был медленный и постепенный процесс. Мы не знаем, были ли Платон и Аристотель первыми, кто начал задавать абстрактные вопросы. Но их произведения — самое древнее, что у нас есть. В них чувствуется первозданная свежесть (если не говорить «наивность»). 

Аристотель в частности напоминает мне о том, как это — чувствовать всепоглощающую радость открытия, это такое сильное ощущение, которое может вести человека за собой всю жизнь, и он откроет неизведанные территории. Древние философы могут нас впечатлять, но их работы кажутся наивными и ошибочными. Здорово, что они задавали такие интересные вопросы. Но это не значит, что они всегда давали хорошие ответы. Никто не посчитает оскорбительной мысль о том, что первые математики были наивны в некотором отношении или что им не хватало некоторых важных концепций, которые упростили бы работу. Поэтому я надеюсь, что никого не заденет высказывание о том, что древние философы тоже многого не понимали. В частности, того, о чем я писал раньше — неопределенности, заложенной в слове. 

«К большому удивлению для строителей первых вычислительных машин», — говорил Род Брукс, — «программы, написанные для них, как правило, не работали». Нечто подобное произошло, когда люди впервые начали заниматься абстрактными вещами. К их удивлению, они не всегда могли получить убедительные ответы. Очень редко они вообще приходили к какому-то результату. Философы того времени говорили о некоторых артефактах, которые они получили по выборочным данным, создавая увлекательные картины — но в очень низком разрешении. Доказательство бесполезности их ответов лежит у нас под носом. Они не обладают силой воздействия. Вряд ли кто-то после прочтения «Метафизики» Аристотеля изменил свой образ жизни. 

Разумеется, было бы чрезвычайно глупо утверждать, что идея должна обязательно иметь практическое применение, если она хочет показаться нам интересной. Харди хвастался тем, что теория чисел не может иметь применения, которое бы ее дискредитировало. Но он ошибается: подозрительно тяжело найти область математики, которая бы действительно не имела никакого отношения к реальной жизни. И философия тоже может быть полезной. 
 

Чистое знание


Аристотель хотел найти самые общие из всех общих принципов. Примеры, которые он приводил, были весьма убедительны: рядовой трудяга делает вещи определенным образом, по привычке. Мастер же становится искусным, потому что он схватывает основные принципы. Тенденция ясна: чем больше знания, тем яснее картина. Но потом Аристотель ошибается. Не будет преувеличением сказать, что он совершает роковую ошибку в истории философии. Он говорит, что теоретические знания часто приобретаются для собственного блага, из любопытства, а не для решения практических задач. Поэтому Аристотель делит знание на два типа: то, которое полезно для бытовых проблем и то, которое не имеет к ним отношения. Люди, которые заинтересованы во втором, оказываются более бескорыстными и благородными. Таким образом, Аристотель решает, что нужно заниматься вещами, которые не имеют отношения к практике. Он поднимает грандиозные и смутные вопросы и заканчивает тем, что барахтается в море своих слов. 

Ошибка заключалась в том, что он перепутал мотив и результат. Как правило, люди, которые ищут глубокого понимания, действительно делают это из любопытства, а не для решения конкретной проблемы. Но это не значит, что их понимание в итоге должно быть бесполезным. Очень важно видеть общую картину: даже если вам не нужно решать сложные задачи, вы будете легче справляться с простыми. Вы не попадете впросак, как если бы пользовались математической формулой, смысла которой не понимаете, в неподходящей области. Теоретические знания именно поэтому считаются престижными.

Еще раз повторю: идеи не должны иметь непосредственного практического применения, чтобы быть интересными, но те вещи, которые мы находим интересными, на удивление часто это применение будут иметь. 

Аристотель провалился со своей метафизикой, потому что преследовал противоречивую цель: изучать наиболее абстрактные идеи, но только бесполезные. Он был как исследователь, который хотел открыть северные земли и начал с предположения, что они находятся на юге. А поскольку его работы были картой для грядущих поколений, он всех послал в неверном направлении. «Метафизика» — интересный, но неудавшийся эксперимент. Несколько идей из этого труда стоит сохранить, но большую часть надо забыть, как страшный сон. Неудивительно, что эта книга в списке наименее читаемых из известных каждому, прямо как «Начала» Ньютона. Преемники Аристотеля преисполнились ощущением своего благородства и непревзойденной чистоты. Западный мир погрузился во тьму. Это продолжалось приблизительно до семнадцатого века, когда люди осмелились подумать, что работы Аристотеля — это впечатляющий каталог ошибок. И даже тогда они редко говорили это в открытую. Если вам кажется удивительным, что заблуждения продержались так долго, подумайте о том, каким жалким был прогресс в математике между античными временами и эпохой Возрождения. 

Аристотелевское несчастье плотно укоренилось: на его основе не только писались новые работы, но и появился целый класс людей — так называемых философов. Никто не думал оглядываться и переосмысливать основные положения. Люди продолжали рыть себе могилу своими представлениями о чистом знании. 


Самооборона


Любопытно, как в эту ловушку продолжают попадать все новые и новые последователи. Традиционная философия имеет одну специфическую особенность. Если вы пишете невнятно, но о больших идеях, то вы производите то, что кажется мучительно притягательным для неопытных, но интеллектуально амбициозных студентов. Очень трудно отличить зерна от плевел. Текст бывает тяжело понять, потому что в голове у автора была каша, и он сам не мог составить ясного представления о том, о чем пишет. А бывает, как с математическим доказательством — его трудно постичь, потому что там речь идет об очень нетривиальных и сложных концепциях. Те, кто не умеет видеть разницу, считают традиционную философию привлекательной. Это то, чем заманивают абитуриентов. 

Что действительно впечатляет, так это самооборона данной системы. Если речь идет о непонятных вещах, люди, которые подозревают, что это просто чушь собачья, как правило, молчат — а вдруг это не так? Не хочется упасть лицом в грязь. Нет способа доказать, что какой-то текст не имеет смысл. Полагаться на мнения других тоже нельзя — может, они под действием эффекта плацебо. Поэтому большинство людей, которые обвиняют философию в пустой трате времени, просто изучают другие вещи. Учитывая, что философия претендует на выявление Окончательных Истин, такое отношение к ней нельзя игнорировать. Разумеется, все умные люди занимались бы философией, если бы она выполняла свои обещания. 

Из-за того, что недостатки философии отпугивали действительно умных людей, происходило самосохранение системы. Бертран Рассел говорил в письме: «Те, кто занимался философией, были любителями больших обобщений, которые всегда чрезвычайно плохи. Поэтому поле захватили люди с точным и сфокусированным сознанием». 

Витгенштейн заслуживает славы не за то, что он обвинил философию в пустой трате времени. Судя по всему, он просто наблюдал за неглупыми студентами, которые начинали заниматься этой дисциплиной, быстро поняли, что к чему, и свалили. Но вместо того, чтобы и самому спокойно заниматься другими вещами, Витгенштейн поднял страшный шум. Он действовал изнутри. Он был Горбачевым. У философии до сих пор трясутся коленки от испуга, причиненного Витгенштейном. Позднее он посвятил много времени тому, чтобы разобраться, как работают слова.

Многие почувствовали жажду заниматься тем же, но с извращенной точки зрения. Чувствуя пустоту в метафизическом отделе спекуляций, люди, которые занимались литературной критикой, начали бесперебойно создавать «теории литературы», «критические теории» или просто «теории», если они были достаточно амбициозны. Зачастую это вырождалась в словесный понос, как из генератора автоматических заумных текстов: «С точки зpения банальной эpудиции каждый индивидуум, кpитически мотивиpующий абстpакцию, не может игноpиpовать кpитеpии утопического субьективизма, концептуально интеpпpетиpуя общепpинятые дефанизиpующие поляpизатоpы, поэтому консенсус, достигнутый диалектической матеpиальной классификацией всеобщих мотиваций в паpадогматических связях пpедикатов, pешает пpоблему усовеpшенствования фоpмиpующих геотpансплантационных квазипузлистатов всех кинетически коpеллиpующих аспектов». 

Эта безумная графомания не собирается сдавать позиции. Огромная машина функционирует благодаря тому, что заумного вида тексты не могут быть опровергнуты. Всегда будет спрос и предложение. Если скинуть одних спекулянтов, на их место придут другие. 


Что делать
 

Мы можем все изменить. Есть одна интересная стратегия: мы должны заняться тем, что Аристотель хотел делать, и забыть о том, что он сделал. Цель его «Метафизики» кажется оправданной: открыть для себя самые общие истины. Это звучит хорошо. Но обнаружить их не потому, что они бесполезны, а потому, что они полезны. Предлагаю попробовать еще раз, но теперь мы достанем похороненный и презренный критерий применимости и сделаем его нашим руководством. Это поможет нам держаться подальше от болота абстракций. Вместо того, чтобы отвечать на вопрос: «Каковы наиболее общие истины?», — давайте попробуем ответить на вопрос: «Из всех полезных вещей, о которых мы можем рассуждать, какие являются наиболее общими?». 

Тест на полезность проводить очень легко: люди, которые прочитают написанное нами, должны делать что-нибудь по-другому, изменить свое привычное поведение. Зная, что мы должны дать определенный совет, мы не сможем заразиться бестолковой графоманией. Цель все та же, Аристотеля, просто мы пойдем к ней с другой стороны. Полезная общая идея должна найти широкое применение. Некоторые могут сказать, что это уже не философия, а наука. Но это не какая-то конкретная дисциплина из существующих. Это буквально мета-физика (в нашем понимании приставки «мета»). Например, идея эволюции находит применение не только в биологии, но и в компьютерном деле (генетические алгоритмы) и даже в дизайне. Философия должна выглядеть так: достаточно общие наблюдения, которые заставляют человека, который их осознает, действовать более разумно и эффективно. Это откроет двери людям с добрыми намерениями.

В математике и науках вы можете доказать, что говорите истину, или, во всяком случае, сделать вывод, что не утверждаете ничего ложного. В гуманитарных науках можно либо избежать конкретных заявлений — «проблема носит комплексный характер, на нее влияют различные факторы», либо сделать выводы настолько частные и узкие, что они всех оставят равнодушными, и никто не станет тратить силы на выражение своего несогласия. Философия, которую я предлагаю, не может пойти ни по одному из этих путей. Это не стандартное эссе, в котором существуют принципы убеждения читателя. Чтобы пройти тест на полезность, нужно подразумевать определенные и достаточно широко применимые выводы. Еще одна сложность заключается в том, что люди очень трепетно относятся к своим обыденным представлениям и образу действий. Любой человек очень расстроится, если вы ему скажете, что он все делает неправильно. 

Зато это захватывающая стратегия. Каждый может этим заниматься, начав с конкретных и полезных вещей и затем повышая градус абстракции. Джо делает хорошие буррито. Что делает буррито хорошим? Что делает еду хорошей? Что такое — хорошесть? Вы можете пойти так далеко, как захотите. Не обязательно подниматься на самую вершину этой горы. Вы даже не обязаны никому говорить, что занимаетесь философией. 

Философия не так стара, как кажется. Первые мыслители жили около двух с половиной тысяч лет назад, но это нельзя считать возрастом философии. Подумайте о том, что большую часть времени люди писали комментарии на Платона или Аристотеля, в любой момент ожидая, что армия неприятеля вторгнется в их город и сожжет дома. В мирное время философия была безнадежно перемешана с религией. Свобода слова и вовсе появилась недавно. Таким образом, мы по-прежнему находимся в самом начале пути. Философия сейчас так же молода, как была молода математика в 1500 году. Нам еще многое предстоит обнаружить. 

 


Метки

Статьиистинаконцептыобразованиесаморазвитиефилософия

15220

Рекомендации