Ghetto Girls: «Я не люблю, когда скучно, я не люблю, когда безопасно»

Пока мир не перестает возмущаться победе Кончиты Вурст на Евровидении, в России принимают «антигейские» законы, а в Москве запрещают концерты травести-рэперов, в Санкт-Петербурге, под боком у беснующегося на митингах и в молодежных клубах депутата Виталия Милонова, существует один из самых провокационных проектов русской инди-сцены — группа Ghetto Girls. 

Под музыкальную подложку, состоящую из разнообразных жанров электронной музыки, от брейкбита до глитч-ноза, поэт Вячеслав Киньшин, переоблачившийся в остроязыкую жрицу любви, повествует о жизни городских окраин, временах и нравах современной России с ее пороками, насилием и социальной несправедливостью. Концерты Ghetto Girls похожи на психоделический фрик-шабаш, и первая мысль, которая приходит при взгляде на лидера группы: «Как это еще не запретили?»

Вячеслав Киньшин рассказал о возникновении проекта, поисках приключений для поэтического вдохновения, ЛГБТ-публике на своих выступлениях и элементе дворовой лирики в текстах Ghetto Girls.
 

Ваша официальная история окутана тайной. Как начинались Ghetto Girls? Это первый твой проект? 

Ghetto Girls — мой первый серьезный проект. Как все начиналось? Ну вот ты живешь, живешь, потом в 8-м классе услышишь «Гражданскую оборону» и Sex Pistols, и что-то с тобой начинает происходить. До Ghetto Girls у меня была школьная гараж-банда под названием «Критические дни», и уже тогда семена Ghetto Girls были посеяны. А потом меня занесло на дорогу любви. В какой-то момент я понял, что это не моя дорога. Саша Магда из группы «Куронькоскор» сказал мне: «Слава, ну все, ты достал, будет мероприятие».
 

И у меня автоматически выскочило:
«Я хочу, чтобы все музыканты были в женском».
Это был 2010 год, у группы не было названия.
 

Первый концерт был в «Камчатке». Саша Магда приходит на саундчек и говорит: «Славян, мне жена не дала слаксы, но ты не переживай, все нормально будет». В итоге он выступал голый. Ты был в «Камчатке»? Там ведь публика очень специфическая, все эти динозавры пьяные. И это был полный п****ц. Представь, к тебе подбегает голый чувак с отверткой, просит подтянуть струну и х**м при этом в морду тычет. Люди были в шоке, я думал — молния нас сейчас разберет. На следующее утро я проснулся таким счастливым, каким не был никогда. Я понял: «Слава, ты занимаешься не тем, и от этого — твои болезни, беды и вся эта фигня». 

Через пару месяцев мы выступали в заведении на Лиговском под названием ASSASSINS, на сленге калифорнийских геев — презрительное обозначение женщины. Тогда я думал — перегруженное название, не звучит, я-то в России, а не в Сан-Франциско. А потом пришел в гости к Лехе Никонову, говорю ему, название группы мне не нравится, а название программы у нас будет Ghetto Girls. Он говорит: «Слава, это же название группы!»


 

В России сейчас много инди-проектов, которые эксплуатируют определенный образ и через него доносят более-менее серьезные вещи. «Ансамбль Христа Спасителя и Мать Сыра Земля», «Кровосток», Ghetto Girls. Откуда у музыки  такая отреченность? Не честнее ли снять маски? 

Ко мне это вряд ли имеет отношения, хотя, может, и укладывается в общую тенденцию. У меня это шло изнутри. Естественный порыв. А отреченность всегда есть в жизни поэта, это неизбежно. 
 

Первая реакция некоторых людей на вашу музыку часто такая: «Вы прикалываетесь, или реально такие долбанутые»? Можешь пояснить контекст для непонятливых?

Тут все по-разному, всего по чуть-чуть. И сарказма хватает, и жизни, и иронии. Какие пояснения? Это же целая вселенная, каждый видит здесь свой пласт. Редко человек считывает весь объем. У меня же панковское прошлое, и поэтому все эти представления и принципы до сих пор для меня актуальны.
 

И самое главное — назло, 
поперек, чтобы все взять и перевернуть,
это, пожалуй, остается главным.
Мой месседж простой — давайте жить дружно,

без войны и фигни,
каждой твари по паре и тому подобное.
А еще я за толерантность.

 


 

Толерантность в нашей стране остается месседжем небезопасным.

Да все самые простые, гуманные представления порой надо реально отстаивать, и без крови и жертв не обходится.
 

Ваши концерты проходят без крови и жертв?

Внешних конфликтов не было. Самые большие непонятки происходили пару лет назад, когда мы выступали с «Барто». Там напряжение чувствовалось, вплоть до каких-то рук с жестами, протянутых из зала. Но все это гасилось на месте. С прошлого года мы стали ездить, вот в Псков съездили. И это была жесть.
 

Также читайте↑ Новая концепция Барто: «Скидываем огрубевшую кожу и растим блестящую чешую»
 

Что именно? 

Было немного людей, это понятно. Из зала что только не неслось в нашу сторону, но, слава Богу, не летело. Ну люди-то иногда не считывают, видят меня, и все, их сразу перекрывает. И ничего другого они уже не видят. Однако конкретных столкновений ни с пацанами, ни с законом у нас не было, потому что мы сами те еще пацаны! 

Наши концерты проходят мирно до поры до времени, я думаю. Чем больше мы будем выходить из андеграунда, чем больше будем привлекать к себе внимания, тем больше у нас возникнет проблем «толерантного» характера. А сейчас они не возникают по той простой причине, что мы н***й никому не нужны. При сложившейся ситуации как политической, так и общественной, если надо будет найти козла отпущения, то искать его долго не придется (смеется). Но я стараюсь об этом не думать.
 

Что будет, если тебе запретят выступать? 

Да нифига! Я буду дальше выступать. Я не очень понимаю, как это, вообще, можно запретить. Но даже если это случится, концерты все равно будут проходить. Совсем подпольно.

 

Ваши тексты написаны от первого лица, но в какие-то моменты автор, по Барту, растворяется, умирает. Как ты пишешь тексты? Планируешь ли подачу смысловых пластов? 

Не сказать, что я что-то планирую, или проектирую. В любом случае — это стихи, которые потом преподносятся таким вот образом. Выстраивается некая легенда. Но я специально ни подо что их не подгоняю. Нельзя сказать, что я пишу под концепт, это, скорее, моя интерпретация объективной действительности. Я не продумываю подачу... хотя, продумываю, конечно (смеется).
 

При всей враждебности вашего имиджа всему узколобому и низкому, не находишь ли ты сходство текстов Ghetto Girls с дворовыми стишками? Есть в них что-то даже от блатняка.

Я бы так не сказал. Хотя, наверное, и этот пласт считывается. Я из Липецка, там все точно так же, как и в любом провинциальном городе России. Мои стихи понятны многим. Ведь я живу в общей жизненной парадигме и не могу документировать другую, хотя и наблюдаю весь социальный срез, и это как автору позволяет мне видеть картину шире. Но я же не фантаст, я не буду выдумывать другие темы. Окажусь я в других картинках, обстоятельствах, изменится и лирика. Это моя жизнь, пусть кто-то и назовет это дворовой лирикой.

А еще я не буду усложнять тексты поисками высокого слога. Некоторые мои стихи, быть может, услышит самый тупой гомофоб и поймет, что в этом есть ирония. Я часто говорю о вещах, о которых все хотят говорить, но не говорят, потому что зажаты. А для меня нет табуированных тем. 
 

Также читайте↑ Убийцы: из Сибири в Петербург, электроклэш по-русски!
 


Ты сказал, что Ghetto Girls будут выходить из андеграунда. Не боишься потерять ту почву, которая вас вскормила? Вот не будешь ездить в общественном транспорте и гулять по дворам окраин, что тогда? 

Ну, во-первых, я буду видеть другой срез жизни. А во-вторых, я — писатель и поэт. И что ты думаешь, если моя жизнь станет безопасней, я не буду искать на жопу приключений. Тут ты ошибаешься! 
 

Я не люблю, когда скучно, 
я не люблю, когда безопасно.
Вот смотри, какая хорошая фраза для заголовка, а? 
я не очень понимаю, что такое радость и счастье.
Они меня не вдохновляют. 

 


 

Ты, правда, по образованию детский психолог? 

Да, и педагог специальный. Специалист по работе с детьми с ограниченными возможностями жизнедеятельности. Все то, что прежним языком называлось «инвалиды». Неважно, дети с физическими или психическими проблемами. 
 

Работал по специальности? 

Не довелось, кроме немногочисленных практик. Мне не всегда приходилось выбирать, чем бы я хотел заниматься. Мне надо каждый месяц платить за квартиру, и делай что хочешь — город большой. 

Но я пошел в институт осознанно после определенных обстоятельств. Эта тема мне интересна, и если бы моя жизнь развивалась не так, как она развивается, я бы пошел работать по специальности. Я бы хотел заниматься с этими детьми, сопровождать их, помогать им социализироваться. Я ищу выход этой своей потребности.
 

В России с этим полная жопа, эти дети нафиг никому не нужны, все социальные институты финансируются слабо, и если эти дети и живут под опекой государства, то на правах животных. Хотя, казалось бы, русские — нация, которая всегда толерантно относилась к сирым и юродивым, были институты призрения, даже в советское время. А сейчас — все строго по капиталистическим схемам.
 

От твоих стихов остается ощущение, что автор разрушает, при этом не предлагая ничего нового. Очень острой в особенности выглядит тема семьи.

Я говорю о том, о чем мне не разрешали говорить в детстве, потом в школе, а потом какой-нибудь там дядя. Меня интересуют темы семьи, проституции, наркотиков, человека в социуме. Все это меня занимает, это часть моей рефлексии. Но я не снимаю с себя ответственности. И если бы я мог что-то предложить, я бы предлагал.

Давай сузим чуть-чуть тему. Ты берешь статистику по разводам, и сразу ясно, как с этим идут дела. Я не понимаю, почему люди создают семьи, если они не врубаются, что это и зачем. Да просто так завелось! Отсюда вся эта безотцовщина, бытовое насилие, алкоголизм. Я это говорю не потому, что мне не повезло в детстве, мне очень повезло, но не нужно быть лицемерами. Я не выбиваю у людей почву из-под ног, нет, но я думаю, люди задумываются о чем-то после прослушивания Ghetto Girls. Ведь это элементарно — отдавать отчет в своих действиях. Мы же все связаны в этом мире, и с близкими, и с неизвестными тебе людьми. 
 


Откуда взялась тема проституции, вся эта бодлерщина? Твой драматург говорит в тебе, интерес к жизни на изломе? Ведь можно же запросто с этим не соприкасаться.

Можно и не соприкасаться. Меня эта тема интересует как нечто, относящееся к другой стороне общества. Людям приятнее говорить о жизни, нежели о смерти. 

Я не специально обращаю внимание на проституцию, тут ты прав, это склад моего характера и мой жизненный опыт. Эта тема мне близка, понятна и интересна, я часто оказывался рядом, я даже дружил с этими девочками. И поверь, с ними есть о чем поговорить, когда их не «кумарит».
 

Маргиналы, что это?
Это же в буквальном смысле то,
что записано за полями.
Вот и они как часть тех,
кто остается за полями. 

 

Я до какого-то момента рос, буянил, всякие штуки некрасивые делал, а потом дорос до определенного возраста, в котором всех мальчиков нахлобучивает вопрос: «Сколько? Ну это же очевидно, что если я буду так продолжать, то год-два-три, но не больше». А я хочу жизнь прожить и прожить жизнь долгую. И я стал социализировать свой внутренний анархический момент протеста, выводить его на сцену. И он стал кому-то интересен. Сначала был опыт, а потом — слова. Это отнюдь не спекуляция на острой теме.
 

Так повелось, что в России любой проект, использующий тему ЛГБТ в текстах или имидже, воспринимается априори как проект, любимый представителями ЛГБТ. Что ты можешь сказать про публику Ghetto Girls?

Геи на наши концерты не ходят по вполне простой причине — они чувствуют, что здесь ничем таким не пахнет. Я бы даже сказал, они нас сторонятся. А девочки-лесбиянки ходят, потому что у меня образ такой, ну там, Настасья Филипповна, сильная женщина. Хотя, я буду очень рад, если к нам на концерт станут приходить дети, старики, геи, левые, правые — все! Я буду рад всем! 

 

Текст: Степан Гаврилов


Метки

ГородМузыкаСтатьиghetto girlsкончита вурстлгбтмилоновмузыкапоэзиярусское индихип-хапэлектроника

11924