Анжей Захарищев фон Брауш: «Моя задача — быть адронным коллайдером»

Анжей Захарищев фон Брауш: «Моя задача — быть адронным коллайдером»



Оберманекен — тонкая и изящная российская ньювейвовая группа, долгое время существовавшая за границей, — наконец-то выступила с концертом в Петербурге в клубе Fish Fabrique по случаю выхода нового альбома «Бриллиантовый дым». Мы поговорили с лидером группы Анжеем Захарищевым фон Браушем о новом декадансе, мировой культурной ситуации, влиянии эзотерики на технический прогресс и месте эстетики в современном мире.


— По отношению к группе Оберманекен часто употребляют термин «новый декаданс». Что он означает?

— Термин «новый декаданс» я придумал для обозначения определенного творческого направления внутри Оберманекена, потому что ряд песен, таких как «Ночной портье», «Девочка подросток», и большая часть творчества Оберманекена и музыкально, и по имиджу подходят к эпохе Серебряного века. Мне интересно продолжение этого остановившегося в 17 году направления, которое, на мой взгляд, было вершиной русской культуры. Это был расцвет литературы и других видов искусств — живописи, балета, философии — и с большим международным контекстом, потому что Кандинский повлиял на Баухаус, минимализм. Мир, в котором сейчас архитектура во многом живет, — это из идей Кандинского и Малевича. Такие процессы происходили в поэзии, музыке. Оберманекен соприкоснулся с таким понятием как декаданс, который при любом переводе является упадком. Но такое нарицательное название было дано журналистами европейскому направлению, потому что ряд художников и поэтов решили выйти за рамки обывательского искусства, и получили такое название, так как изучали пограничные, передовые смысловые границы, куда еще не ступала нога человека. И чтобы семантически не привязываться к понятию упадок, ведь это были на самом деле ренессансные моменты, моменты мощного духовного возрождения, но, в то же время было понятно, с чем это связано, я воспользовался понятием неодекаданс. То есть, неодекаданс — это не то, что было тогда, а продолжение его корневых вещей сейчас. Главным был стиль. Тот же рок-н-ролл или нью вейв — это всегда стиль, это мода, это определенная материальная среда одежды, альтернативная общему движению, поведение, и конечно, это была уже новая история. Потому что просто копировать и продолжать механически тот декаданс, не было смысла. Некоторые занимались механическим копированием — цилиндр, еще что-то…Меня же стало интересовать духовное продолжение культуры Серебряного века.

— Насколько сейчас актуально это направление? Можно ли назвать его модным или популярным?

— Вообще про популярность трудно говорить сейчас в России. Существующая популярность, народная, вульгарная, которая покупается за какие-то колоссальные деньги, она потом без подпитки исчезает. Есть такие люди, для которых это по-настоящему важно. Потому что мир упростился, опошлился, вульгаризировался, и тем более важно осознание таких ажурных вещей, где и могут скрываться тонкие смыслы и нюансы каких-то интонаций, потому что сейчас в России все рублено топором.

— Кто вам сейчас интересен в музыкальном плане? Можете привести примеры?

К русской музыке у меня сейчас специфическое отношение, потому что она находится под большим давлением нефтедолларов  и коррупционного мира, в котором любой «мини-олигарх» может какими-то хитрыми путями продвигать, скажем, свою любовницу. Они впрыскивают свои миллионы в так называемый шоу-бизнес — он не зарабатывает деньги, он, наоборот, редуцирует: условно говоря, некий проект Муси-Пуси, допустим, получил инвестиций на 10 млн., а заработал 2 млн., он может и ничего не заработать…В западном мире между словами культура и шоу-бизнес можно поставить знак равенства, то есть, шоу-бизнес — это культура. Например, если мы видим Мика Джаггера, то мы знаем, что изначально это талант, и с помощью определенных умений менеджеров и рекорд-компаний создается то, что потом много стоит. Но стоит не то, что сделали из него менеджеры, а сам художник. Тут идет обратный процесс — берется бездарь, ну или не бездарь, если повезет, окружается кучей купленных специалистов и создается некий миф, который без подпитки тут же исчезает. Все медийное пространство занято, но даже если пространство есть, то развитием молодых артистов занимаются только какие-то энтузиасты, это уже несистемные вещи. Видимая российская культура — ее практически нет.

— А андеграунд?

— Андеграунд — достаточно интересное явление, но я его знаю мало. Потому что больше живу за границей, и когда приезжаю  в Москву, я общаюсь с какой-то частью молодежи, их имена мало чего вам скажут, но у нас по-прежнему много молодых и талантливых.

— С какими группами вы чувствуете свое родство в музыкальном, идейном планах?

— В какой-то период в Петербурге, в рок-клубе было много групп, и были очень странные коллективы: например, там играл Юра Орлов, который сделал в Москве группу Николай Коперник, — нью вейв коллектив, мы с ним периодически сотрудничали, я считаю, что этот пласт был интересен. Потом Ночной проспект, тоже московская группа. Получилось так, что в конце 80-х в Петербурге был Аквариум, а остальное было невидимым. А Москва продолжала развиваться по своим законам, и возник пласт новых групп, причем нужно понимать, что я очень быстро уехал в Америку, и поэтому много чего не знаю, что происходило здесь за время этого развития. Я вернулся ближе к 2000 году, когда в Америку стали поступать сигналы о том, что здесь что-то сложилось. Допустим, мне стали привозить книги Пелевина, и я посмотрел, что это интересный писатель, и литература вполне не советская. Кто-то привозил какие-то журналы — тогда был популярен журнал «ОМ», потом приехал редактор журнала Григорьев, и опять-таки, это было тоже что-то не советское, что-то развитое, что в середине нулевых исчезло. Сейчас, мне снова кажется, хотя это все условно и метафорично, Россия находится в средневековье по отношению к европейской и общемировой культуре. Китай, например, шикарно развивается, Сингапур просто в 21-м веке живет. Осваивание этих сырьевых денег приводит к тому, что культура становится сырьевой, и поэтому одна из моих внутренних миссий — поддерживать какой-то камертон того, что я видел, или того, на что я ориентируюсь, и что было в предыдущие эпохи, скажем, в Серебряном веке.

Анжей, пока вы жили за границей, как вы находили себе место в культурной среде, как вас воспринимала местная публика? Вы выступали со многими известными музыкантами, есть ли связанные с этим какие-то яркие воспоминания?

— Надо сказать, что та среда, в которой я жил здесь в России, мало чем отличалась: все происходило на углу Литейного и Невского, у меня была квартира с каминчиком, напротив жил Тимур Новиков, чуть дальше — Гаккель. Для нас, как и для поколения шестидесятников, были очень важны культурные ценности западного мира, мы их впитывали…Биттлз, Хемингуэй, поэтому, когда я попал в Сайгон…там Дэвид Боуи и Марк Болан имели гораздо большее значение, чем, скажем, Леонтьев или Пугачева. И потом, в конце 80-х в Россию стали приезжать известные личности, такие как Раушенберг — один из основателей поп-арта, и Энди Уорхол передавал свои баночки, приезжал Брайан Ино, в Москву — Фрэнк Заппа. Очень сблизился тогда язык, почему я и говорю, что существуют такие золотые периоды в России, как Серебряный век или конец 80-х, когда мы были актуальны и адекватны в мировом культурном контексте, то есть это была ни матрешка, ни «рашн балалайка», а какие-то значимые интересные вещи, это был не позолоченный лапоть, как сейчас. И поэтому был проект Гребенщикова, который он туда привез, проект Звуки Му с Брайаном Ино, и поэтому, когда мы приехали, у нас был концерт на фестивале в Берлине, и мы играли с Бьорк, и был сольник Кейта Ричардса,  и там еще был Ник Кейв. Мы активно общались, и так как приехали из России, виски лилось рекой. Не знаю, как сейчас Бьорк, а тогда она перед концертом винтом раскручивала бутылку скотча по какой-то ирландской традиции. После этого фестиваля нас пригласили в Америку делать музыку для фильма, причем у нас в Москве к тому времени должна была выходить пластинка на «Мелодии». Ситуация этого нового золотого века в России абсолютно была видна, и, казалось, что она и дальше будет развиваться в эту сторону. Мы приехали в Нью-Йорк, подружились с Билли Кристалом из клуба CBGB, где вся новая волна происходила, начиная от New York Dolls, Ramones, Blondie. И те, кто приезжал из Англии, Police, Sex Pistols, они тоже там были. Он пригласил нас резидентами, и у нас были постоянные концерты. Публика принимала очень хорошо. Мы сначала, как полагается, решили петь по-английски, а потом, в какой-то момент, убрали всяческие ограничения и стали петь по-русски, но внутри американской культуры. Чтобы понять, что такое толерантность — в этом надо жить. В плане расширения культурных границ Америка очень сильна. Всегда у нас были полные залы, и пластинка «Полшестого утра» стала лучшим неанглоязычным дебютом, кажется 95-го года. В Америке и в Европе очень важна культура — культура это составляющая и менталитета, и экономики. По-моему, то, что приносит Голливуд, превышает то, что зарабатывает Россия на нефти.

— Анжей, вернувшись, вы нашли Россию в определенной культурно-политической ситуации. Как вы относитесь к тому, что сейчас происходит в стране? Что думаете о процессе над Pussy Riot?

— Все достаточно очевидно. Мне не нравится, когда делают из него вот этот вот жупел. И это не политическая ситуация, а культурная. То, что сделали Пусси Райот, это абсолютно даже не современный, а десятилетней давности такой акционизм. Это высказывание художника по поводу политики или какой-то социальной структуры подобным способом — достаточно изящным и сочным. Сейчас страна дышит этим процессом, это был активный перфоманс, месседж донесен. Как художественный процесс — идеально прошел, как относятся к нему наши социальные структуры — это зависит от социума, а социум у нас пока в средневековом периоде. То есть окно в Европу было прорублено Петербургом, а двери еще так и не сделали, ветер мы можем чувствовать, можем чувствовать воздух, иногда какие-то фантомы влетают сюда, иногда отсюда вылетают какие-то наши звезды, когда ты проникаешься духом всемирной культуры, возникают и барышниковы, и дягелевы, и малевичи. Россия дает огромные, как и Америка, художественные духовные лучи. Допустим, в революцию 17-го года, когда выехала огромная когорта людей в Америку — возник Голливуд, то есть Голливуд во многом состоял из людей, приехавших из России, это во многом часть нашего Серебряного века.

— Что еще, помимо культуры Серебряного века, вас вдохновляет? Как относитесь к современному искусству?

— Надо сказать, что для меня очень важна литература вообще, вот сейчас я читаю Стендаля, Флобера. Но, в то же время, современную литературу я, в принципе, полистываю. Но вообще я не вижу сейчас литературы серьезного уровня, она не может возникнуть в таком вакууме, то есть такая минаевщина сейчас везде. Иногда сталкиваюсь с метагерменевтами, такие русские есть ребята, у них бывает интересная литература, но, в общем, прекрасно читается сейчас Миллер, Гофман, и даже, я считаю, неплохо сейчас перечитать Александра Грина, не как подростковую, а как интересную романтическую литературу. Грин очень хорош, и можно не «Алые паруса» читать, а другие произведения. Музыка — Дэвид Силвиан, Japan, нью вейв весь от Дэвида Боуи до Питера Мерфи. На самом деле, на меня сейчас очень сильно влияют путешествия. Литература, искусство — сейчас они замерли, вот так в каждом веке существует такое замирание перед вспышкой, когда что-то народится. То есть, на мой взгляд, сейчас культура распадается на атомы, на первоосновы, на такой чернозем, чтобы дать почву для нового. Будут новые сочетания, возникнут новые растения, будут новые плоды, сейчас происходит распад всего на атомы, а моя задача — быть таким адронным коллайдером, который эти первоэлементы и сплотит. В этот период такое благодарное время, когда можно увидеть, из каких квантов состоят атомы культуры.  Культура распадается, а эти атомы соединяются в нечто новое, даже не атомы, а электроны  собираются в новые атомы, молекулы, а потом в существа. И вот в этот период важно путешествовать по миру и сталкиваться с тем, что не является персональным искусством — ни книги, ни пластинки, ни картины, а, допустим, природа, нации. Последнее путешествие в Португалию было шикарным. Года три назад я посетил Египет, но не туристический. Сначала Каир, потом — у меня есть знакомые из каирской богемы — с ними выехали к пирамидам, вот туда, по эзотерическим маршрутам, то есть это совсем другой вид, другая страна, другие предметы материального мира. Песня «Бриллиантовый дым» дописалась в тени сфинксов. Нетуристические путешествия — это один из лучших сейчас видов искусства.

— Вы часто употребляете такие слова как мистика, магнетизм, метафизика. Значит ли это, что вы мистик? Расскажите о вашем идейно-философском мироощущении.

— Ну конечно, после того как мы все, и я в частности, прожили в таком материальном советском союзе, отринувшем всю эзотерику, когда за 70 лет страна развалилась, превратилась в какое-то подобие государства, конечно, духовная мистическая составляющая должна быть, я считаю, для меня это важная часть. Так получилось, что после второй мировой войны распределение богатств привело к появлению сильного обывательского мира. В Америке возникла культура Кока-Колы, автомобилей, филистер занял место без всякой мистики, и на настоящую культуру перестали обращать внимание. На этом фоне возникло поколение хиппи — первое молодежное широкое движение, которое породило и всемирную рок культуру, и свою живопись, и свою одежду, и оно ринулось туда в эзотерику с помощью препаратов, они начали тогда исследовать их, как раз Кастанеда помог со своим изучением мескалиновой культуры, Тимоти Лири — ЛСД, и в результате этих путешествий возникло у Биттлз это огромное движение психоделического восприятия мира, которое дало нам сейчас и цвета, и моду, и линии автомобилей, то есть это потом выплеснулось очень широко в мир. Стив Джобс рассказывал, что когда он пришел с идеей персонального компьютера — ноута — над ним смеялись, а он потихонечку собрал деньги, чтобы воплотить вот ту сказочную, виденную им в грезах, футуристическую идею персонального компьютера и такого мира, благодаря которому мы с вами сейчас общаемся. Потому что в том мире на всех был нужен один компьютер, который считал бухгалтерские книги, движение ветра или что-то еще. Вот так, например, в материальном мире эзотерика сыграла.

— А в нашем современном прагматичном мире есть место красоте и эстетике?

— Есть, в Петербурге, например. А если выехать в Европу, то в Берлине еще больше места для этого. Все начинается с культуры, с духовной жизни, как правило, они уделяют этому большое внимание: на западе, в Америке, например, культура поддерживается, есть гранты. Когда мы были в Америке, мы получили грант с приятелем и целый год делали спектакль, я написал музыку, сценарий, он нашел актеров, то есть нам обеспечили существование театра. Ну и в музыке, в Швеции, например, группа Ace of Base существовала на деньги муниципалитета, и все знали Швецию по второй волне шведской поп музыки.

В современном мире есть место и для жестких вещей — панка, и для абсолютно возвышенных, ажурных, но сталкиваешься с проблемой развития всего этого. Можно до сих пор читать Набокова, Пастернака, и это все тонко, но важно, чтобы была эволюция, чтобы был следующий виток. Вот там, где этот виток расцветает, там происходит процесс ренессанса, там возникает жизнь.

Почему у нас до сих пор так смешно выглядят автомобили в России, и даже названия смешные — Лада Калина — эти смехотворные коробки жестяные, ракеты вот начали падать…это связано с тем, что культуру отчуждают от жизни страны, уменьшают. После этого из народа не появится среды, в которой возникнет хорошее название для автомобиля. Дизайнер — это всегда человек многосторонне развитый, и музыкально, и литературно. В Нью-Йорке мы работали с японским дизайнером одежды Ямамото, но это целый мир, — ему для того, чтобы он делал что-то свое, нужна музыка. Мы с ним пару раз делали шоу музыкальное, он еще дружит с группой The B-52s, и вот он из калейдоскопа красивых камней собирает узор, то есть его линия брюк — там целый культурный мир. Так же и те, кто придумывает линии автомобилей, они, вдохновленные музыкой, придумывают. Тут же и архитектура. В Нью-Йорке, когда идешь на блошиный рынок в Сохо, можешь встретить там Ленни Кравица, Стива Тайлера, Ванессу Паради, они что-то покупают: какие-то изразцы или мозаику, то есть каждый, кроме того, что занимается музыкой, как правило, дизайнер и архитектор своего дома. Ювелирная история связана с поп музыкой. Конечно, дизайн интерьеров. У меня в Нью-Йорке было несколько проектов интерьеров, я всегда интересовался  старыми антикварными вещами. В моей студии интерьер сделан во многом из этих вещей, там есть такой полутрон, очень приятно на нем сочинять песни.

— Вы недавно записали альбом «Бриллиантовый дым». Какие у вас теперь планы?

— Альбом записан, сейчас делают обложку, и он будет выпускаться обязательно и на виниле тоже. В нулевые я специально не выпускал дисков в России, и у меня теперь материала на 10 альбомов, думаю, что я их буду выпускать сейчас один за другим, следующий альбом будет называться «Миллиарды», песню уже играли. Видимо, будет тур. Сейчас мы сделали эскизный тур, такой блиц, видимо, придумается какой-то маршрут интересный, хочется университетский сделать маршрут. Ну что еще я хочу?  Я хочу заняться подготовкой к космическим полетам, потому что сейчас это актуально, уже сделан частный космодром и ракеты, и все записываются, так что придется тоже готовиться. Недавно я возобновил свои занятия модой, меня не очень устраивает та, которая существует вокруг, хочется заняться модой и парфюмерией. Вполне возможно, что альбом «Миллиарды» выйдет в комплекте с каким-то запахом или аксессуаром, например, будет прилагаться вечернее платье.


Метки

Интервью

5084

Рекомендации